Литературная трилогия Г. Данелии

Давненько я не обновлял раздел библиотеки, хотя все время исправно приобретал и читал литературу о кино. Пора исправляться. И начну делать это с автобиографической прозы прославленного советского-грузинского-русского режиссера Георгия Данелии. На сегодняшний день она состоит уже из трех книг: «Безбилетный пассажир», «Тостуемый пьет до дна», «Кот ушел, а улыбка осталась».

Каждая книга – это сборник рассказов, выстроенных в более или менее хронологической последовательности и описывающих различные эпизоды из насыщенной интересными событиями жизни Георгия Данелии. «Безбилетный пассажир» посвящен детству, молодости, пути к будущей профессии и созданию первых фильмов. Данелия много рассказывает о своей семье, Грузии (в ней он родился, но почти сразу же его семья переехала в Москву, т.ч. он в Грузии лишь гостил), о том, как и почему вдруг решил стать режиссером, хотя окончил архитектурный университет.

Хронологически эта часть завершается историей создания фильма «Не горюй». Соответственно, «Тостуемый пьет до дна» повествует о периоде от «Совсем пропащего» до «Кин-дза-дзы» включительно. «Кот ушел, а улыбка осталась» рассказывает о поздних фильмах Данелии: «Паспорт», «Настя» и т.д. В ней он так же пишет, что планирует выпустить и четвертую часть: про то, как создавался мультфильм по мотивам вселенной «Кин-дза-дзы» — «КУ! Кин-дза-дза». Что же, будем ждать.

По приведенной выше хронологии может сложиться впечатление, что речь там идет в основном о кино. На самом деле нет. Процессу создания фильмов, творческим поискам Данелия отводит очень мало времени (к моему сожалению). Большая часть рассказов посвящена не самому кино, а тому, что происходило вокруг него: людям, с которыми Данелия рос, учился и снимал кино, курьезам во время съемок и поездок по фестивалям, встречам со знаменитостями и проч.

Рассказы Данелии —  это полноценные новеллы, законченные истории с завязкой, кульминацией и развязкой. Его проза по настроению и атмосфере очень похожа на его фильмы. Она тоже представляет собой удивительный сплав улыбки и грусти, который является характерной чертой его стиля. А, учитывая, что события в них происходят на фоне истории СССР, то порой через них видятся целые символические обобщения, которых, может быть, автор туда и не закладывал.

В общем и целом, это прекрасный образчик автобиографической прозы. Прочитать эти книги будет интересно всем: и тем, кто просто жил в те времена, и тем, кто интересуется историей кино и творчеством Данелии, в частности.

Издания

В магазинах можно найти разные варианты изданий.  Я себе купил следующие:  «Безбилетный пассажир» и «Тостуемый пьет до дна» в сборнике «Чито-грито» (Эксмо, 2014) (так же их можно найти по отдельности). «Кот ушел, а улыбка осталась» (Эксмо, 2015).

В «Чито-грито» от Эксмо – бумага офсетная, качество полиграфии хорошее.  Имеется множество иллюстраций, все они напечатаны прямо на офсете. На обложке рисунок самого Данелии (см. фото выше).

В книге «Кот ушел, а улыбка осталась» формально бумага офсетная – так сообщает издатель. Но на деле по качеству это нечто среднее между офсетом и газетной бумагой. На ощупь она имеет не очень приятную шершавость. Текст сопровождается обилием фотографий и кадров из фильмов.

20150710_032215.jpg

Примеры рассказов:

ГЕНА ШПАЛИКОВ
Гена Шпаликов закончил суворовское училище, но более недисциплинированного человека я не встречал. Очевидно, училище навсегда отбило у него охоту к любому порядку. Когда мы с ним работали над сценарием в Доме творчества в Болшево, он мог выйти из номера в тапочках на минутку — и пропасть на два дня. Потом появлялся и объяснял:
— Ребята ехали в Москву, ну, и я с ними. Думал — позвоню. И забыл.
Над сценарием мы работали так: две машинки, придумываем и обговариваем эпизод, он садится писать, я иду за ним. Моя задача была — сократить, выудить действие, поправить диалоги и расставить запятые: Гена печатал без заглавных букв и знаков препинания.
Гена был поэтом. И мне нравилось, как он пишет: «По тому, как внезапно среди летнего дня потемнело в городе, по ветру, подувшему неизвестно откуда, по гонимой речной воде, по вскинутым мгновенно юбкам девочек, по шляпам — придержи, а то улетит, по скрипу и скрежету раскрытых окон и по тому, как все бегут, спасаясь по подъездам, — быть дождю. И он хлынул». Я бы написал просто: «Идет дождь». Но сокращать рука не поднималась.
Поначалу судьба Гены складывалась удачно. В двадцать четыре года он уже написал «Заставу Ильича», потом «Я шагаю по Москве», потом «Я родом из детства» и другие… Его печатали, снимали. Он женился на красивой и талантливой актрисе Инне Гулая, у них родилась дочка, им дали квартиру… Он был самый молодой знаменитый сценарист, о нем выходили статьи в газетах, в журналах, кто-то собирался писать о нем книжку. Но в один момент все оборвалось.
Во времена очередной идеологической борьбы партии с интеллигенцией в опале оказался Виктор Некрасов, автор романа «В окопах Сталинграда». Его перестали печатать, и он бедствовал. Некрасов был Генин друг. Гена поехал в Киев, написал заявку на сценарий, заключил договор на киевской студии, получил аванс и все деньги отдал Виктору Платоновичу. А поскольку за Некрасовым была установлена слежка, об этом тут же узнали. И киностудия расторгла с Геной договор и потребовала вернуть деньги.
Генина жизнь переменилась. Теперь все, что он писал, отвергали, его фамилия нигде не упоминалась — нет такого сценариста Шпаликова, и все. Гена запил, был в долгах, Инна с дочкой ушла…
В октябре 1974 года поздно вечером позвонил мне Гена.
— Гия, ты мне очень нужен. Приезжай.
— А где ты живешь? — Я знал, что Гена переехал, но еще у него не был.
— Я живу в доме, где живет Гердт.
Я не знал, где живет Гердт, и мы договорились встретиться у ресторана «Ингури». Я поехал. Знал, что сейчас дела у Гены очень плохи.
Гена ждал меня возле ресторана «Ингури». Он уже выпил, и ему хотелось добавить. Я дал деньги швейцару, и он нам вынес двести грамм водки в бутылке. Пошли к Гене.
Дверь подъезда была открыта, и на лестнице, на ступеньках, разбросаны листы бумаги. Гена не закрыл дверь своей квартиры, окна были открыты, и его стихотворения сквозняком вынесло на лестницу. Листы шевелились, как живые, ползли по ступенькам вниз… Я шел и собирал их…
Мы сидели на кухне в пустой квартире. Поговорили, выпили…
— А давай придумаем еще один фильм, — предложил Гена. — Опять что-нибудь веселое. Вот идут два парня, увидели чешую от воблы. Пошли по следу, зашли в двор — а там пиво и воблу с лотка продают… Как?
Это была наша последняя встреча. Первого ноября Гена покончил с собой.

НАРДЫ ШАХ АБАЗА
Когда мне было лет шесть, я был в Тбилиси и там заболел воспалением среднего уха. В тот день было жарко, все уехали в деревню, а ухаживать за мной осталась старшая сестра Михаила Чиаурели толстая Наташа (мама была в Москве). Толстая Наташа накапала мне в ухо камфару, приложила мешочек с горячим песком, привязала его полотенцем, померила температуру, спросила: «Гиечка, ты лобио любишь?» — ушла и вернулась со своими нардами.
Нарды у толстой Наташи были особенные, из сандалового дерева, инкрустированные перламутром, с бронзовыми замочками. Эти нарды ей привез ее брат Михаил Чиаурели из Германии, когда учился там на скульптора. Толстая Наташа гордилась ими и утверждала, что в них играл сам Шах Абас.
Сыграли партию. Я выиграл. Толстая Наташа сказала, то эта партия не считается, потому что я зари (кости) сажаю, как готверан (бранное слово) с Верийского базара! Я не стал спорить. Начали новую партию, мне опять везет. Наташа посмотрела на потолок и сказала:
— Ой! Мухи весь потолок засрали!
Я тоже посмотрел на потолок — ну есть мухи, конечно, но не так, чтобы очень. Смотрю на доску, вижу — Наташа две фишки переставила.
— Наташа, — сказал я, — поставь фишки на место!
— Они и стоят на месте.
— Нет! Они стояли тут!
— Нет тут. Ходи.
— Нет. Сначала перестань жухать.
— Что, по-твоему, я вру?
— Да.
— Что?! — взорвалась толстая Наташа. — Как ты со старшими разговариваешь?! В своей Москве так со старшими разговаривай! Все! Я с тобой больше не играю!
Она забрала свои нарды, вышла, хлопнув дверью, и из той комнаты донеслось:
— Латирак (сопляк)! Говно собачье!
Минут через пятнадцать заглянула и спросила:
— Гиечка, ты как лобио любишь, когда много перца или когда так себе?
— Когда много.
— А гозинаки хочешь? (Жареные грецкие орехи с медом.)
— Хочу.
— Тогда я тебе приготовлю и гозинаки, — сказала она. — А потом, если хочешь, можно в нарды сыграть, я на тебя не обижаюсь. У тебя температура, и тебе могло показаться, что я неправильно пошла.
Лобио и гозинаки я поел, но играть с толстой Наташей не стал. Сказал, что мое среднее ухо от игры в нарды начинает еще больше болеть.
Маленькую Софико воспитывала толстая Наташа. Она была женщина простая и мысли свои выражала просто. Поэтому когда Софико заявила про манную кашу, что это говно собачье она есть не будет, Верико (мама Софико) решила взять ей гувернантку, француженку. Француженки не нашлось, нашлась немка — Ляпупедор.
Вообще-то Ляпупедор звали Эльза. Но в первый же день, когда они приступили к занятиям, она показала Софико куклу и сказала:
— Софи, это ля пупе дор (золотая кукла).
Так ее и прозвали.
В задачи Ляпупедор входило обучать девочку французскому языку, а также и все остальное — кормить, баюкать, стирать и гладить.
Толстая Наташа оказалась не у дел. Она целый день слонялась по дому и со всеми ссорилась. Цеплялась к Джиу. Орала на нас с Рамазом. А потом устроила скандал домработнице Нюре — зачем собака спит в гостиной?
— Собаку спроси, — огрызнулась Нюра, — ты лучше посмотри, как эта баба заставляет бедную девочку вилку в левой руке держать!
Толстая Наташа направилась в столовую, где Ляпупедор кормила Софико обедом. Постояла в дверях, посмотрела и как заорет:
— Ты что калечишь ребенка?! Зачем у нее вилка в левой руке, хочешь из нее левшу сделать?!
— Так принято, Наталья Михайловна, — спокойно сказала Ляпупедор.
— Где принято? В Африке у папуасов? — кричала толстая Наташа. — Вилку надо держать в правой руке, а левая должна быть свободна! Захотела хлеб — взяла хлеб. Захотела соль — взяла соль!
— А мясо как есть, от куска откусывать? — спросила Ляпупедор.
— Мясо, дорогая, сначала надо нарезать на мелкие кусочки, а потом есть. Запомнила?
— Наталья Михайловна, вы меня извините, но я думаю, что было бы лучше, если бы каждый человек занимался своим делом и не мешал это делать другому человеку, — невозмутимо сказала Ляпупедор.
Тихая и уравновешенная Ляпупедор отличалась от остальных темпераментных обитателей дома Верико. (Особенно от толстой Наташи.)
— Что?! Это я тебе мешаю?! На нее посмотри! Я тебя не знаю, не знала и знать не хочу, говно ты собачье! — завопила толстая Наташа.
Хлопнула дверью так, что в серванте зазвенели бокалы, и побежала к Верико жаловаться.
— Оставь эту женщину в покое, — сказала ей Верико. — Она знает этикет, и давай в этом доверимся ей.
Толстая Наташа обиделась и заявила, что раз она здесь никому не нужна, она сегодня же уедет в Дигоми (деревню, откуда они с братом родом) и будет разводить там кур. И (наконец-то!) заживет для себя, а не для других. Но никуда не уехала. А с утра до вечера сидела во дворе, играла с хромой Тиной в нарды и поносила брата Мишу, который женился на этой дуре Верико, которая притащила сюда эту французскую лахудру Ляпупедор!
В конце мая детей перевезли в деревню Дигоми (сейчас Дигоми один из пригородов Тбилиси, а тогда там по ночам выли шакалы). Поселились мы в доме дальних родственников, все в одной комнате (я, Рамаз, Джиу, Софико, толстая Наташа, Ляпупедор и домработница Нюра). Наташа с утра до вечера ходила по знакомым, а вечером принесла айвовое варенье и угостила всех, кроме Ляпупедор. Вечером, часов в девять, дети улеглись спать. И Ляпупедор стала рассказывать сказку про кота в сапогах Софико (которую и я слушал с удовольствием). А Наташа раскрыла свои нарды и при свете керосиновой лампы стала играть сама с собой. Когда Софико заснула, Ляпупедор подсела к столу и стала смотреть, как Наташа играет.
— Хочешь сыграть? — спросила Наташа.
— Я не умею.
— Научить?
— Была бы признательна.
Ляпупедор взяла бумагу и карандаш. Наташа ей объясняла, а та записывала. А я заснул. Проснулся от реплики:
— Ты кости не сажай, как готверан с Верийского базара, а кидай как следует!
— Я стараюсь!
— Вот и старайся!
— Говорите, пожалуйста, тише. Дети спят.
— Я вообще молчу, это ты мозги мне крутишь, — прошипела Наташа.
Я стал засыпать под стук костей. И слышу знакомую фразу:
— Ой, мухи весь потолок засрали!
— Это вы уже говорили. Поставьте фишки на свое место.
— Они и стоят на месте.
— Вы меня извините, Наталья Михайловна, но это вы играете, как тот ваш готверан с Верийского рынка.
— Хорошо, хорошо, кидай зари!
— Я не буду кидать, пока вы не поставите фишки на свое место.
— А я говорю — кидай.
— А я говорю — перестаньте жульничать!
— Говно ты собачье, и больше никто!
— А вы диди траки, и больше никто, Наталья Михайловна! Правильно о вас Софи говорит.
К нардам Эльза пристрастилась, и они с толстой Наташей играли каждый вечер. И до глубокой ночи слышалось: «Верийский готверан», «говно собачье» и «диди траки».
А в июне началась война. Осенью немцев стали выселять. Их грузили в товарные вагоны и отправляли в Среднюю Азию. Выселили и Ляпупедор. (И даже хлопоты Чиаурели не помогли.) И я помню, как много людей пришло на вокзал их провожать и какой стоял плач. (Было начало войны, и мы еще не научились ненавидеть немцев.)
Ляпупедор пришли провожать мы все, даже дядя Миша. А толстая Наташа принесла на вокзал свои нарды и сунула их сопернице.
— Держи. На память, — задыхаясь, сказала она,
— Спасибо большое! Вы золотой человек, Наташа! — Ляпупедор заплакала.
Наташа тоже заплакала.
— Говно ты собачье, — сказала она.
— А вы диди траки, — сказала Ляпупедор.
И они обнялись.
О Ляпупедор больше мы ничего не слышали.

ЕЩЕ РАЗ ПРО ЛЮБОВЬ

В феврале пятьдесят пятого меня от Гипрогора командировали на полтора месяца в Свердловскую область проверить схему расселения нескольких небольших городов Северного Урала. Приехал в Свердловск, обошел гостиницы — мест нет. Сдал чемодан в камеру хранения на вокзале, посмотрел расписание — поезда во все нужные мне города уходят из Свердловска вечером и идут ночь. Это меня устраивало — там и буду спать. Так и ездил около месяца. В Свердловске я бывал проездом, мылся в бане, менял белье в камере хранения на вокзале, где хранил свой чемодан. И на всякий случай заходил в гостиницу «Урал» и получал стандартный ответ: «Мест нет». (Я писал об этом.) А потом повезло: какая-то делегация не приехала, и меня поселили в одноместный номер, и я наконец-то взял в камере хранения чемодан, принес в номер, разложил вещи, наполнил ванну водой, улегся и закурил. Вода была ржавая, но все равно — блаженство! А вечером надел чистую рубашку и пошел в ресторан.
Сверкающая люстра, белые скатерти, на столиках — бумажные цветы в вазочках, на эстраде оркестр, музыканты, певица в микрофон поет. Сказка! Я заказал яичницу с колбасой и графинчик вина (портвейна). Вкусно. Заказал еще. Деньги есть, мне положены суточные два сорок в день, а я больше двадцати копеек не мог потратить (в столовых был только рыбный суп из головизны). Огляделся. Через столик от меня сидела симпатичная сероглазая девушка лет двадцати. Я встретился с ней взглядом — как током стукнуло! Сероглазая опустила глаза. Она сидела в компании дамы постарше и лысого мужчины в пиджаке с подбитыми ватой плечами. Певица объявила:
«Танго!» — и запела «Беса ме мучо». Мужчина в пиджаке пошел с дамой постарше танцевать (пиджак был ему явно коротковат). Сероглазая осталась одна. Я выпил для храбрости, подошел и пригласил ее на танец. «Я не умею», — сказала она, не поднимая глаз. Я вернулся, закурил, подозвал официанта и заказал еще графинчик портвейна. Он принес. Танго кончилось, мужчина в пиджаке со своей дамой вернулся к своему столику. Сероглазая что-то сказала им. Мужчина посмотрел на меня, поднялся, подошел к моему столику, сказал, чтобы я не обижался. Она действительно танцевать не умеет. И предложил мне пересесть к ним за столик:
— А то вы один, а я с двумя!
Он взял мою тарелку с остатками яичницы, я — графинчик, рюмку, нож с вилкой, и мы перешли за их столик. Женщина постарше оказалась женой, а сероглазая — сестрой жены. Выпили за знакомство. Мужик в пиджаке — его звали Антон Антонович — и его жена оказались очень общительными, а сестра жены только и сказала свое имя — Татьяна. Жена объяснила, что Таня приехала к ним погостить из Челябинска.
Когда ресторан закрылся, Антон Антонович предложил пойти к ним домой продолжить вечер. Он взял еще бутылку портвейна и торт, и я взял бутылку портвейна и яблок. Мы шли по улицам, супруги пели песни из советских фильмов. Таня улыбалась и молчала.
Пришли. Двухэтажный бревенчатый дом (Свердловск был тогда в основном двухэтажным.) Прошли по длинному полутемному коридору, заставленному сундуками и шкафами. «Сюда» — Антон Антонович открыл дверь. Вошли. Антон Антонович зажег свет: большая комната, посередине стол, стулья. А у стен на сундуке, на диване, на раскладушках спят люди: старики, женщины, дети… Старушка на сундуке заворочалась, села:
— Тоша, который час?
— Ты спи, спи, тетя Зоя. Не отвлекайся, — сказал Антон Антонович.
Мы сели за стол. Жена достала из огромного старинного буфета вазу с сушками и рюмки. Нарезали торт. Выпили по рюмочке портвейна, Антон Антонович завел патефон, и они с женой стали танцевать танго (с пробежками и па). А мы с Таней сидели и смотрели. Тетя Зоя ворочалась на сундуке. Мальчик натянул на голову одеяло. Мне было не по себе.
— Пойду покурю на воздухе, — сказал я Тане.
— Я тебя провожу.
Мы оделись и вышли на улицу. Я закурил.
— Антон дурной, когда выпьет, — сказала Таня. — Стыдно перед людьми.
— Пойдем ко мне, там мы никому мешать не будем, — позвал я.
— Нет, Георгий, я не могу.
— Чаю попьем, поболтаем.
— Георгий, ты не обижайся. Я не могу с тобой пойти. Я замужем.
— Жалко… Встретил девушку, о которой всю жизнь мечтал, думал — вот теперь начнется настоящая жизнь, а она замужем. — Я не очень врал. Таня мне действительно нравилась.
— Так ты сейчас говоришь.
— Я и завтра так же скажу.
— Завтра ты мне уже ничего не скажешь. Завтра я уезжаю.
— Когда?
— В девять пятнадцать сорок вторым.
— Может, останешься?
— Нет, Георгий, не обижайся, не могу! — и она быстро ушла.
Утром, когда я еще лежал в посели, постучала горничная:
— К вам пришли.
Зашла Таня. Остановилась в дверях, в руке — чемоданчик.
— Здравствуй.
— Здравствуй.
— Вот, — она достала из кармана пачку «Дуката» и положила на стол. — Ты вчера забыл. Дай, думаю, занесу: мне все равно по дороге.
— Спасибо, но это не мои сигареты. Мои — вот, на тумбочке.
— Значит, я тети Зоины взяла, она тоже «Дукат» курит, — Таня вздохнула. — Ладно, оставлю тебе на память.
— Да ты раздевайся, заходи!
— Некогда: у меня через полчаса поезд.
Она показала билет. И стоит.
А я, как дурак, лежу в кровати и смотрю на нее.
— Ну я пошла.
— Я тебя провожу. Выйди на секундочку, я оденусь.
— Не надо. Я не люблю, когда меня провожают. Прощай, Георгий!
И ушла.
Я встал, пошел принимать душ, пока есть такая возможность. Зазвонил телефон, это был Антон Антонович:
— Татьяна у тебя?
— Нет.
— Я с работы звоню. Слушай, коротко: сейчас к тебе придет Танька — скажет, что решила уйти от мужа. Говори, что женат, что у тебя семеро по лавкам, что ее не любишь.
— С чего ты взял, что она решила уйти от мужа?!
— Сказала, что любовь с первого взгляда, что такое раз в жизни бывает, что Тимофей ее поймет! Георгий, будь человеком! У тебя таких, как она, вагон и маленькая тележка, а Тимофей ее любит, лелеет, пылинки сдувает! И живут они, дай бог каждому! Тимофей в тридцать шесть директор завода, член обкома, делегат партсъезда! Он очень…
— Ладно, — перебил я его, — если встречу Татьяну, обязательно скажу, что я женат и у меня есть ребенок, дочка. Пока!
Я положил трубку и только теперь сообразил, что гостиница совсем не по дороге на вокзал!
Посмотрел на часы, вспомнил: поезд в девять пятнадцать, если машину поймать, еще успею. Быстро оделся, выскочил на улицу, поймал машину: «На вокзал»! Едем. Смотрю на часы — успеваю. Стоп. А что я ей скажу? «Уходи от мужа?» А Ира? А Ланочка? Нет. Это все очень сложно. Остановил машину, расплатился и поехал на троллейбусе в «Облпроект» — получать синьки на следующий маршрут. А вечером, когда вернулся, узнал, что из гостиницы меня выселили (приехал какой-то депутат). Я отнес чемодан в камеру хранения и снова стал ночевать в поездах.
Через какое-то время мы с Ирой тихо и мирно разошлись. А я часто вспоминал Татьяну и думал: а как бы сложилась моя жизнь, если бы я тогда не смалодушничал и сказал ей то, чего она от меня ждала?

Реклама

Метки: , , , , , ,

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: